Мне было шесть лет, когда мои родители наконец-то развелись и освободили меня от ежедневных скандалов и разборок - кто не приготовил обед, кто слишком задержался на работе, кто забыл купить хлеб, а кто на глазах у ребенка кокетничал с продавщицей. Чтобы загладить свою вину передо мной, они покупали мне что-нибудь, как будто соревнуясь друг с другом, карандаши, босоножки, куклы. Чем больше они ссорились, тем больше подарков мне доставалось. Не помню, чтобы я сильно страдала, наверное, какие-то неприятные чувства меня обуревали, развод - мало приятного, надо признать. Одним словом случилось то, что должно было случиться, они - развелись. Отец некоторое время спустя, уехал в дальние дали, женился и забыл о нас, как о страшном сне. Кажется, меня это не сильно расстроило, помню даже наоборот, мне нравилось быть в центре внимания. Сердобольные женщины, соседки и воспитатели детского сада проявляли ко мне повышенный интерес, расспрашивали что-то все время, чему-то сокрушались. Я думала, что это все происходит потому, что я такая необычная девочка и все ко мне относятся с симпатией. А после развода мне досталась моя мама вся целиком без остатка, и, будучи обычным эгоистичным отпрыском, я этому радовалась. Негативная сторона проявилась тоже, небольшие неприятности ждали меня.

У меня была подруга, мы жили в одном доме, в одном подъезде, и конечно дружили, как дружат дети в возрасте шести-семи лет, строили халабуды, прыгали через резиночку и ходили в музыкальную школу. Ее мама была директором той школы, но почему-то никогда не играла ни на одном из инструментов. Может быть, действительно, не надо уметь, чтобы учить.
Мы дружили преданно и верно. Однажды мы были с ней в кино, одни, без родителей. Фильм был индийский, очень романтичный. Наташке было уже семь лет, она была первоклассницей, но по росту могла сойти за класс четвертый. Она страстно любила индийские фильмы, все время рассказывала мне содержание новых фильмов и вот однажды взяла меня с собой. Мы страшно гордились этим своим походом, тем более, что родители ничего не знали об этом.

Никаких полутонов в наших отношениях не было, до тех пор, пока не вмешались взрослые. Ее родители запретили ей общаться со мной, опасаясь дурного влияния девочки из неполной семьи. О, эта была пощечина, боль от которой я чувствовала очень долго. Я даже горевала, искренне считая, что я виновата во всем, что произошло. Встречаясь с ней в коридорах музыкалки, я опускала глаза, боясь увидеть в ее лице насмешку. Как мне было тяжело и никто меня не понимал, мама восприняла эту информацию выпадом против нее лично, по-моему, она расставила все точки над i, высказав соседям все, что о них думает (моя мама очень "боевая" женщина), они сказали, что это их дочка все придумала, это ее собственная инициатива не дружить со мной - "дети, сами разберутся". Мы и разобрались, спустя двадцать с лишним лет.

Сидя одно время без работы, я решила подработать переводами гороскопов из английского журнала, доставшегося мне в наследство от уехавшей за кордон однокурсницы. Перевела январские предсказания, я отправилась в редакцию журнала, купленного по случаю в метро. Редакция находилась в старом доме в бывшей коммуналке, загаженный подъезд с красивыми коваными перилами, наверное, помнил еще бывших владельцев, живших до революции, при царе Горохе. Несмотря на всю неухоженность, подъезд производит величественное впечатление, мне нравилось подниматься по лестнице еще и потому, что я всегда мечтала о журналистике, но моя мама… не важно. Одним словом, мне нравилось подниматься в этом подъезде, поднимаясь, я приближалась к чему-то давным-давно желанному.

Редакция, в отличие, от театра не с вешалки начиналась, а с огромной прихожей, служившей комнатой для посетителей. Меня встретила очень неприветливая дама средних лет, презрительно указала на диван и вышла доложить. Я потерялась. Глядя на свои стоптанные кроссовки (они никак не гармонировали с окружающим меня великолепием евроремонта и кожаными креслами), я сидела и страдала от сомнений. Джинсы, удобные везде и всюду, в тот момент мне показались убогими. Мне сделалось как-то не по себе и захотелось скорее уйти отсюда. Меня никто не ждет, все заняты, никому не нужны мои гороскопы. Мы вообще никому не нужны, нигде и никогда. Земной шар вращается без наших усилий и стараний. Без меня все уже есть, я просто пытаюсь погреться на солнышке в уже существующем и поделенном мире. Лозунг "от каждого по способности" никогда не вселял в меня какого-то особенного оптимизма. Надо было сделать все через маму, у нее есть знакомые, она бы все устроила наилучшим образом. Мои мысли были прерваны, секретарка попросила меня в кабинет, я повиновалась. Выражение моего лица было бы не трудно вообразить, мне уже все равно как я выгляжу, и как меня примут, и нужны ли им гороскопы, поэтому не сомневаюсь, что инертно-флегматичная маска застыла на моем лице.

Мне навстречу встал мужчина, манеры и походка, которого выдавали в нем плейбоя со стажем, он улыбался и включил все свое обаяние на полную катушку. Я подумала, что во всех новых женщинах, даже если они в кроссовках и джинсах, а стало быть, не пришли его соблазнять, он видел для себя очередной трофей и возможность проверить, так ли ласково греет солнце и любят ли его боги все еще. Такие мужчины в появлении новой женщины видят вызов лично для себя.

- Алексей Рассадин, - он держал меня за руку и произносил свое имя так, как будто я уже должна была его знать. "Помилуйте, детка, вы не знаете Рассадина, да учились ли вы в школе?"- говорил он всем своим видом. Но моя инертность служила мне отличную службу, через нее как через бронированное стекло наблюдала я за собой и за ним заодно. Когда встречаются два эгоиста, побеждает тот, кто равнодушнее.

- Глафира Егорова, - говорю я и почти не слышу свой голос.

- Присаживайтесь, дорогая, - он так галантен, садится только после меня.

- Вы принесли свои переводы, покажите. - берет мои листочки. - Замечательно. А, источник у вас с собой.

Я, конечно же, принесла журнал.

- Хотите, чего-нибудь, чай, кофе? - спрашивает он.

- Спасибо, нет, - отвечаю и думаю о том, что как все же несправедливо все в жизни устроено. Вот когда хочешь кому-нибудь понравиться, наводишь полный марафет, кофточка в тон ногтей, уложенная причесочка, парфюм, и все может оказаться бесполезным, объект вожделения может даже не заметить всех моих стараний. А здесь, ничего не делаешь, джинсы, кроссовки, маникюр отсутствует, парфюм самый неприхотливый, не для обольщения, а результат самый что не на есть желанный. Может быть, пересмотреть стратегию обольщения?

- Давайте так, вы оставляете свои переводы, их посмотрят, отредактируют, а вы позвоните нам через неделю и мы условимся о дальнейшем.

- Хорошо, так и поступим, - вторю ему я, поднимаясь. Дальше произошло все, как в индийском кино, дверь распахнулась и вошла она, Наташка, моя подруга детства, дружба с которой не то чтобы закончилась, но была запрещена. И вот она, большая такая, взрослая врывается в мою жизнь и в кабинет главного редактора.

- Вы заняты? - спрашивает, но уходить не собирается. Она видно чувствует себя здесь хозяйкой. Садится и закуривает. - Ну, так, познакомьте нас.

- Да, простите. Это - Глафира Егорова, наша новый автор, - говорит Рассадин. Он как будто поник, заскучал.

- Я - Наталья Руднева, бухгалтер и с некоторых пор учредитель издательства, - говорит она со значением. Смотрит сквозь меня, ей неинтересны новые авторы, равно как и старые, ее интересует только собственная выгода и безопасность. Что же, девочка удалась на славу, мама может ею гордиться. Высокая, статная, копна волос на красиво запрокинутой голове. Красивые, сильные ноги удачно подчеркивает юбка чуть выше колен, хороший макияж, ухоженные руки. Вся такая, блин, бизнес леди. Единственное что подводило девушку - это кожа. У Наташки она всегда была серого цвета, во всяком случае, я ее вспоминала в серых тонах, она осталась у меня, как воспоминание из черно-белого телевизора, к тому же ее кожа теперь еще стала и пористая. А это фу как не эстетично. Но самое забавное, меня она не узнает. Мы не виделись много лет, собственно двадцать три года, с тех пор как развелись мои родители, потом мы переехали и разошлись наши пути-дорожки.

- Ну, что же тогда, я перезвоню вам через неделю, - я решила, что не буду пока "узнавать" ее. Поживем, увидим. Судя по всему, они - любовники, при чем с далеко идущими планами с ее стороны и с легкой прохладцей со стороны плейбоя. При всей своей ранимости детские "пощечины" имеют положительную сторону, они развивают наблюдательность. Говорят, что месть это блюдо, которое подают холодным. За двадцать лет "блюдо" успело не только остыть, но зачерстветь, а посему, добро пожаловать на шоу, господа хорошие.

Через неделю мне позвонила та противная секретарь и сказала, что со мной будет говорить главный редактор. Рассадин вежливый и предупредительный, попросил подготовить следующий текст, предыдущий им вполне подошел, и самое приятное в его словах была информация о гонораре, который меня ждет в конце месяца. Прийти нужно было с паспортом.
Что же на войне, как на войне, приду с паспортом.

Время летит незаметно, пришло время нести в редакцию гороскоп на февраль. Они должны уже за месяц иметь весь материал, я так поняла. Ну, а в конце декабря вышел журнал с моим переводом. Я собралась в редакцию, заранее продумав все, во что я оденусь. Я должна одеться по-другому, иначе, чем Наташа. Ничего сексуально-привлекательного не должно быть на мне, все черное, бесформенное, ботинки будут почти военные, почти кирзовые. Немного эпатажно, но что делать, того требуют обстоятельства. Этот Рассадин является рассадником раздора, ему следует взять псевдоним Раздорин. И так я явилась в редакцию, сияя своей независимой чернотой. Мне нравилось быть той, за кого меня принимают. Это забавно иногда, просто оправдывать чужое о себе мнение, пусть даже плохое.

- Проходите, Алексей Романович ждет вас, - секретаря прямо как подменили, сегодня она была любезна. А, Романовича вашего ждут романтические приключения.

- Какая вы сегодня, - эффект был достигнут. Я могла поставить себе оценку "отлично", Рассадин смотрел на меня с еще большим интересом, чем в прошлый раз. Он, что называется, пожирал меня глазами. Я принесла ему новый текст, после недолгих уговоров согласилась на ужин в ресторане и пошла за своим честно заработанным гонораром.

- Вас зовут Глафира? - Наташа держала в руках мой паспорт. - А фамилия это ваша фамилия по мужу?

- Это - я, правильно, твоя подруга с самого раннего детства, Наташа, ты меня не узнаешь? - как забавно было смотреть на нее. Она так растерялась, что ее искусно нанесенный макияж слегка потек от удивления.

- Глаша, неужели это ты? - Наташа потеряла всю свою высокомерность, она выглядела, растерянной, и даже виноватой.

- Да, дорогая, это я, - мне стало как-то жалко ее. Такая большая, нелепая в красных ногтях и губах, узенькая юбочка открывала ее толстые коленки. Нет, все же меня обмануло "первое впечатление", она мне показалась более эффектной. Может быть, ее напугал мой воинственный вид, она выглядела так, как будто уже знала о моих "планах" на ее Рассадина. Бедная, бедная Наташка, ее маме следовало "не отстреливать" ее подруг, а отдать ее куда-нибудь в спортивную секцию.

Я получила свои деньги и уже стоя на площадке я поняла, что не буду забирать у нее этого Рассадина. Мне была достаточно видеть ее растерянной и некрасивой. Я чувствовала себя победителем и без этого плейбоя. Тратить свое время на него или на нее я больше не стала. Гороскопы я им допереводила, но за гонорарами все время ходил мои друг, он же и тексты им относил.

И вот совсем недавно я узнала, что моя маленькая история имела продолжение. Того журнала уже нет, я слышала, что издание разорилось, и что якобы у них украли большие деньги, бывший главный редактор злоупотребляет спиртным, а организовала все это безобразие их главбух. Жизнь - это не простое индийское кино, это скорее сериал, который можно смотреть с любой серии - и содержание незамысловатое и герои одни и те же. Сюжетная линия, во всяком случае, угадывается после первых минут просмотра. Show must go on, а как же иначе.

Как только успокаиваешься, начинаешь думать, что вот она, птица счастья сидит со мною рядом и оберегает мою жизнь от неприятностей; когда привыкаешь к своей внешности настолько сильно, что она начинает уже тебе мало помалу нравиться; когда работа приносит и удовлетворение и деньги, когда в жизни есть человек, с которым хочется просыпаться, а не просто заниматься сексом. Именно тогда появляется Клаша-Глаша-Параша, которая всем своим видом, всем своим костлявым тельцем, в черных одеждах, эдакая смерть с косой, приходит в твою жизнь "Наташа, ты меня не узнаешь?" Да, нет, отчего же узнаю, очень даже узнаю. И все прекрасно помню.

Я всегда была очень рослым ребенком. Настолько, что мама стеснялась появляться со мной где-то, во-первых, это выдавало ее возраст, так она мне объяснила свое желание называть ее по имени, но не мамой "ты такая большая, что трудно поверить, что ты моя дочь, уж лучше пусть все думают что мы - сестры". (Пчелы подумают, что я маленькая грозовая тучка). Под "всеми" она имела в виду мужчин, которые должны умереть от восторга и желания жениться на ней немедленно. Во-вторых, мы все равно нигде вместе не были. Тая всегда была занята, у нее очень насыщенная жизнь, в которой не было места мне. Я часто думала, что я была не родная ее дочь, что она была моя мачехой. Я как Золушка выполняла всю работу по дому, я ходила за покупками. При этом никогда не слышала слов одобрения, а напротив всегда была во всем виновата. Я и чувствовала себя виноватой, ужасной, большой и некрасивой.

В восьмом классе было решено, что я пойду учиться в музыкальное училище. Я готовила сонату Шопена к выпускному концерту, была страшно горда тем, что скоро начнется моя взрослая жизнь, кроме того, я была влюблена в мальчика из нашей музыкалки. Он играл на скрипке, теперь я понимаю, что очень плохонько играл, но он был так красив, что я не слышала, как он играет, я только видела его. Высокий, брюнет с голубыми глазами. С его внешностью можно было не только на скрипке плохо играть, ему можно было быть полным дураком, все равно никто ничего бы не понял, все зачарованно смотрели бы на него и были бы счастливы одним своим присутствием и созерцанием.

Он первый заговорил со мной. Я помню, что так испугалась, что просто не могла ничего внятно ему ответить, а только "да, да, да", как заведенная кукла. Как я казнила себя потом за то, что не подготовилась к разговору заранее, не продумала все до мелочей, не взвесила все. Представить, что Он сам будет разговаривать со мной я, конечно же, не могла, мои комплексы не позволили бы мне этого. Но ведь я могла бы помечтать. Просто помечтать. Мечтая, я бы придумала все, что могла бы или хотела бы сказать Ему. Ночи напролет я не спала и думала, что и как, в какой форме я бы говорила с ним. А потом, когда он бы увидел во мне прекрасную принцессу, Он бы влюбился бы в меня и мы встречались. Когда в следующий раз я увидела его, в своих мечтах я уже пережила такой бурный роман с ссорами, слезами и поцелуями, такого ни в одном индийском кино не увидишь.

Он улыбался мне своей красивой улыбкой как старой знакомой, а у меня комок подкатывал к горлу от избытка чувств.

День академического концерта стал самым страшным днем моей жизни. Концерт проходил не в нашей школе, мы должны были играть в зале чужой перед их директором. Моя Тая была директором моей, поэтому я не особенно волновалась. На мне было красивое шелковое платье с бантом, в волосы мне вплели шелковую ленту в тон, одним словом, я себе почти нравилась. Чужая школа была чужой и равнодушной к нашему волнению. Я же радовалась еще одной возможности увидеть Его, улыбнуться Ему, пусть увидит, какая я сегодня. И конечно же, я буду прекрасно исполнять Шопена и он за дверью услышит и снова влюбится в меня.

Эта другая школа всегда отличалась своеволием, то они Баха на гитаре исполняют и утверждают, что это первый рок-композитор, то Моцарт в исполнении их выпускником звучит с арабскими завываниями. Одним словом, здесь любили выпендриться.

Стою я такая вся презрительно-шелково-академично красивая и вижу, что идет по коридору нечто в черных джинсах, тяжелых ботинках спецназа, черных взъерошенных волосах и серьгой в носу, моя давняя подружка Глафира. Идет, так как будто она в этой жизни главная. Меня она, естественно не видит, а видит Его. Подходит к Нему и спрашивает, нет ли у Него карандаша. Мальчики рядом начинают искать ей свои карандаши, все готовы ей услужить.

- Если бы мне нужен был твой карандаш, я бы спросила его у тебя, - высокомерно отвечает она одному из мальчишек, протягивающего ей карандаш, и добавляет, дрянь такая, - стой спокойно, маленький. Ах, если бы я умела так вести себя с ними, и если бы у меня был такой насмешливо вздернутый носик, и если бы это я, а не она была такой худой и маленькой, я бы…. я бы …. Я бы была еще большей стервой.

Глаша тем временем пишет на Его нотах что-то. Я смотрю внимательно и вижу что это номер телефона. Она вот так просто подошла к понравившемуся ей мальчику и написала свой номер телефона, пригласив тем самым позвонить ей. А мы так дружили. В кино ходили. Я, правда, все испортила. Все так много о ней говорили. Все жалели ее, ах Глашенька, ах деточка, папа их оставил, как же так, что же так. Такая милая, чудная, пуси-кукуси. Ну а я возьми да и придумай, что, мол мои родители, Тая и отчим, не разрешают мне с ней общаться. Помню, что в каком-то индийском фильме так разлучили двух друзей, правда они были мальчик и девочка, потом встретились и жили счастливо и умерли в один день. Мне так понравился этот ход, что я воплотила его в реальности.

И вот она здесь, вызывающе хорошенькая, учится в этой чужой школе. У меня просто потемнело в глазах. Я потеряла время, я не понимала, что хотят от меня. Говорят, что я плохо играла. Какая разница. Глаша написала Ему свой телефон. Это имело значение.

В тот день мои мучения этим не закончились. Слоняясь по коридорам чужой школы, я забрела в класс, где Он и Глаша целовались у окна, точно так же как в моих мечтах, только с той разницей, что на месте ее должна была быть я. Вся моя жизнь пошла коту под хвост. Тая решила, что ей нужен бухгалтер, а не еще одно музыкальное дарование, коим она именовала себя, посему меня поступили в экономический техникум. Я не сопротивлялась. С меня сняли кожу, и я должна была нарастить себе броню, рыцарские латы вместо нее.

Много воды утекло с того академконцерта. Я повзрослела, дважды побывала замужем. Моя Тая теперь действительно хочет со мной дружить, но я очень занята, у меня очень сложная и насыщенная жизнь. Работу в журнале нашла мне моя приятельница. Главный редактор понравился мне сразу, но он несколько туговат и ему пришлось внушать, что он в меня влюблен. Как? Очень просто. Как и все бабники, он должен переспать со всем, что двигается, даже если это оконная занавеска. Со мной ему удалось осуществить это после полугода ухаживаний, подарков, кафе и ресторанов и двух поездок в Париж. Когда мужчина вкладывает в женщину так много денег, она становится для него просто бесценной. Кроме того, я бухгалтер, а это все равно, что психоаналитик. Я все про всех знаю. Самое главное, я знаю про сокровенное и святое, про их деньги. А Рассадин очень любил деньги и меня. Во всяком случае, мне нравилось так думать. Я так увлеклась им, что готова была уже расстелить свой мир у его ног. Глафира Егорова - мой злой демон не дала мне осуществить это.

Одним прекрасным ноябрьским днем появилась она у нас в редакции со своими переводными текстами. Выглядела она все тем же подростком, джинсы, кроссовки, курточка до пупа. Косметики на лице ноль, только глаза выдают возраст. Если мне тридцать, ей, стало быть, двадцать девять. Я не расстраиваюсь по этому поводу, ведь всегда найдется кто-то кто моложе, худее, красивее. Глафира вошла к Рассадину, я видела ее, моя дверь напротив, и я сразу поняла, что ждать мне беды, если….

Спустя некоторое время я тоже вошла в кабинет главного редактора, на нее не посмотрела, так вскользь. Но и этого было достаточно, чтобы увидеть, что она меня узнала. Не скажу, что я умно вела себя. Просто мне хотелось "обозначить свою территорию", два основных инстинкта объединились тогда во мне, самосохранения и размножения. Конечно, мне хотелось оставить Рассадина себе, тем более что я подозревала себя в беременности, и скорее всего, от него. И потом, ну сколько можно отдавать Глафире своих возлюбленных.

Прошел месяц, который не принес ничего утешительного, моя броня давала трещины, и нужно было что-то делать. Кроме всего прочего, моя беременность собиралась быть заметной не только мне. У меня просто не было другого выхода, как просто забрать рассадинские деньги и перевести их на свой счет. Он как ручной подписывал все, что я ему приносила. Этот документ он подписал, когда Егорова забрала свой первый гонорар, журнал прекратил свое существование ровно через год. Но у меня уже были к тому времени более интересные хлопоты, родился мой малыш. У него не было папы, но была Я, деньги и Тая сгодилась, наконец.

Иногда когда я вспоминаю все это, я думаю что если бы я не смотрела все эти дурацкие индийские фильмы, может, не была бы моя жизнь так похожа на них.