| Любовь с преферансом |
|
|
| Автор Саша Анчарова | |
| 22.08.2006 г. | |
|
На групповом любительском снимке Люба выделялась насмешливым взглядом зеленых кошачьих глаз и дирижирующим взмахом рук с пальцами, вырастающими прямо из узких запястий. Инженер по образованию и артистка по духу, она слыла среди знакомых непревзойденной рассказчицей. Байки из собственной жизни и малоизвестные истории из ЖЗЛ в равной степени доставляли удовольствие ей и попавшемуся под руку слушателю. И в 25, и в 35 она бежала на встречу в кафе в возбужденном состоянии, предвкушая обоюдный восторг от очередной импровизации. Личность слушателя отбиралась по одному незыблемому принципу: какое количество баек ему (или ей) было уже скормлено. Повторяться Люба не любила.
На сей раз в кафе "Мазурка" перед ней сидела новая приятельница, готовая к принятию хлеба и зрелищ. Хлеб сдабривался малыми дозами коньяку, а зрелищем служила сама Люба. В этот вечер она избрала темой импровизации почти забытую любовную историю из собственной жизни. -- Училась я тогда на третьем курсе, -- неспешно разгоняясь, начала Люба. -- И поехали мы с моей подругой Людкой Правденко на зимние каникулы в Минск в Международный молодежный лагерь "Юность". Поселили нас в интуристовской гостинице в роскошном номере. Требовались только партнеры по отдыху. Они появились в тот же день. Двое харьковчан из соседних апартаментов предложили свои услуги в проведении досуга. После беглого осмотра скучных окрестностей мы сделали свой выбор: преферанс, только он мог духовно сблизить незнакомок с незнакомцами! Представь, целую неделю мы "писали пулю" ночами напролет. Двух харьковских Андреев мы практически не различали, зато они прозвали нас Черным лебедем и Белым лебедем. Я в то время была ярко-рыжей, Людка -- пепельной блондинкой. У Людки были круглые карие глаза, у меня -- длинные зеленые. Неведомо по каким причинам Черным лебедем окрестили меня. Пришлось срочно оправдывать свое прозвище. Тут Люба сделала паузу и, чокнувшись со слушательницей, выпила глоток коньяку. -- После недельного недосыпа, -- слегка осипшим голосом продолжила Люба, -- я поднималась на лифте в свой номер, чтобы почтить своим участием порядком опостылевшую игру в преферанс. Напротив меня стоял один из Андреев. За время поднятия до нужного этажа мы обо всем успели договориться. На его вопросительное "почему бы нет" я ответила полуутвердительным "почему бы и нет". В ту же самую ночь мы сбежали в соседний корпус гостиницы, где у него заранее был припасен запасной одноместный номер. Двое суток мы не появлялись ни в ресторане, ни на экскурсиях, ни на преферансе. А на третьи сутки выползли на свет божий по крайней необходимости. Дело в том, что в первые дни нашего пребывания в "Юности" я купила в Минске чешскую гитару "Кремона" и записалась на внутрилагерный конкурс "Алло, мы ищем таланты!" Отчаянность этого поступка заключалась в том, что никогда раньше я не приближалась ни к каким подмосткам и до мандража боялась публики. Но мой двухсуточный друг Андрей Старчиков сказал, что во имя нашего "преферанса" я просто обязана пасть на амбразуру и буквально вытолкнул меня из-за кулис на сцену. Какой это был ужас! "Театр уж полон, ложи блещут", -- вспомнила я некстати и, отстреливаясь гитарной очередью из четырех аккордов, истошно завопила: "Он говорил мне: будь ты моею!" На словах "мрачную душу ты озарила" раздались жидкие аплодисменты. А к трагическому финалу "нет, не любил он меня" публика возликовала. Не осознавая своего триумфа, я галопом понеслась за кулисы, где с улыбкой объевшегося сметаны кота стоял Старчиков. И мы исчезли с поля зрения окружающих еще на двое суток. Разыскала нас Людка. Она притащила грамоту за первое место в конкурсе и нацепила мне на шею медаль "За мастерство и вдохновение". А потом, извинившись перед Старчиковым, увела меня на разговор по душам. Закурив сигарету, Людка сердобольно поведала, что Андрей накануне нашего исчезновения делал ей непристойное предложение, но она, разумеется, ему отказала. Я верила Людке безоговорочно, и коварство возлюбленного Старчикова ранило меня в самое солнечное сплетение. Андрей был моей второй неплатонической любовью (во всяком случае, именно этот порядковый номер внушала я ему и самой себе). Первую любовь я оставила на время каникул в Киеве. А до нее был только увиденный в школьные годы фильм "Проводы белых ночей". Питерский актер Юрий Каморный надолго запал в мою отроческую душу вместе с лихим припевом: "Звезды в ночи светили! Детям глаза слепили!! Ах, как они любили!!! Ах, как они любили!!!!" Людку я обожала с того самого "каморного" детства. Нас даже не пытались разливать водой и называли одним двугорбым словом "люблюд". Потом пришло время разделения люблюда на двух независимых половозрелых особ. Как только на моем горизонте возникал бойфренд, Людка сообщала, что он ей "это" уже предлагал. Все мои начинающиеся романы были смертоносно отравлены Людкиными донесениями. Я не могла понять только одного: почему она отказывала моим ярко окрашенным избранникам и была в полной мере благосклонна к тем блеклым типам, с которыми я из брезгливости и в преферанс не села бы играть за одним столом. Одного Людкиного любовника звали Вальком. Валек прикидывался выпускником театрального, но оказался мелким мошенником без высшего образования, и был впоследствии ненадолго изолирован от общества. Во времена их дотюремного романа Валек целыми днями валялся на Людкином диване и, пока она писала курсовую по теормеханике, он, лузгая семечки, впервые в жизни читал "Трех мушкетеров". Я забегала в гости, но чтобы не мешать идиллии, быстро откланивалась. Валек под воздействием романа Дюма-отца галантно провожал меня до лифта и, продолжая лузгать семечки, на прощанье говорил: "Слышь, Любка! Людка умная, она -- математичка!" И, не отряхнув шелуху с подбородка, возвращался на Людкин диван. Люба опять сделала паузу, чтобы глотнуть коньячку. И тогда вступила слушательница: -- Люба, ты что, не понимаешь, что никто из твоих мужиков не делал Людке никаких предложений? Она же тебе явно завидовала, они ей были просто не по зубам! -- Точнее, не по карме. Я это поняла совсем недавно. Прошло много лет, а мы с Людкой продолжали запойно дружить. Нам было уже почти по тридцатнику, когда мы забросили к черту инженерные профессии и погрузились в поиски своих предназначений. Людка проникла на один из телеканалов, где затеяла передачу о киевских аматорах. После того памятного минского конкурса я стала худо-бедно исполнять романсы, и была приглашена Людкой на передачу. Через пару дней после записи меня разыскал помреж и сказал, что Людка велела немедленно явиться на студию, поскольку в записи обнаружен брак. Но именно в этот день из Нью-Йорка приехал в Киев объект моей тогдашней большой любви (порядковый номер ...надцатый), и я не могла с ним не повидаться. Людка, разумеется, об этом знала. В итоге, телепередача вышла без моего участия. А еще лет через десять я встретила режиссера той телепрограммы. Мы сидели в бистро и болтали. "Помнишь, Артем, как из-за брака отснятого материала я так и не попала в ту единственную Людкину передачу?" Артем с удивлением посмотрел на меня и сказал: "Эх, Люба-Любочка, наивная душа, не было, пойми ты наконец, никакого брака!" Такой вот оказался "прикуп" в той игре... -- Ну а что случилось с твоим Старчиковым? -- спросила слушательница. И Люба продолжила рассказ. -- Старчиков уехал в свой Харьков, где у него обнаружились жена и маленький сын. А я, соответственно, вернулась в Киев. Но уже через месяц был в подробностях продуман план побега из отчего дома при помощи подруги Алки, у которой в Харькове имелся свой интерес. Когда мой отец пришел с работы, мы его атаковали. Алка, будучи искусствоведкой, ездила по разным райцентрам в поисках народных художников. Она сказала папе, что нам срочно нужно отправляться в Васильков, где какая-то шизанутая художница возымела желание написать картину исключительно в моем присутствии под мой же гитарный аккомпанемент. Папа в принципе не возражал. Он только предложил переночевать у нас дома и с утра отправиться в Васильков. Билеты на вечерний харьковский поезд жгли Алкин карман, и она ринулась в бой, заявив, что завтра в шесть утра художницу увозят на правительственную выставку. Папа сдался и поехал провожать нас на васильковскую электричку. Убедившись в том, что в утробе электрички мы двинулись по нужному маршруту, родитель с чувством исполненного долга отправился домой. Мы же выпрыгнули из вагона на Караваевых Дачах и на такси едва успели к отходу харьковского поезда. В восемь утра в Харькове меня встречал Старчиков, а Алку -- ее приятель. Разбившись на пары, мы распрощались до встречи вечером в аэропорту. В феврале в Харькове иногда идет снег. В тот день он не просто шел, он валился с ног под собственной тяжестью. Снегом полностью залепило наши лица, они стали похожи на венецианские маски, и нам приходилось целоваться до тех пор, пока через снежный гипс не проступали глаза и губы. А деваться было некуда. Старчиковский семейный дом был занят, в гостиницы в те времена влюбленных голодранцев не пускали. Когда Андрей привез меня вечером в аэропорт, самолеты уже не летали ни в каких направлениях. Мы пошли в ресторан и с горя слегка напились. На эстраду вышли ресторанные музработники. Старчиков, распростерши объятия, пошел на музыкантов и, протягивая мятую купюру, стал вырывать гитару у одного из них. Гитаристу купюра показалась симпатичной, и он не сопротивлялся. Тогда Старчиков вытащил меня на эстраду и вручив инструмент, велел петь нашу любимую. И я со всем пылом заваленной снегом любви возопила: "Он говорил мне! Будь ты моею!!!" Но тут пришли блюстители порядка и сказали, что не положено. Кому не положено, как не положено, что не положено, они не уточнили. Старчиков кричал, что я получила Гран-при на конкурсе "Алло, мы ищем таланты!" Но блюстители были неумолимы и выгнали нас из ресторана. Алку кавалер увез куда-то спать, а мы со Старчиковым пошли звонить в Киев. После моего сообщения, что Васильков занесло снегом и автобусы с электричками не ходят, отец отчетливо зарычал и бросил трубку. Ночь мы провели в зале ожидания. Целоваться больше не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Утренним самолетом мы с Алкой улетели в Киев. -- И это все? -- разочарованно спросила слушательница. -- Нет, не все, -- ответила Люба, пригубив третий глоток коньяку. -- Целый год после этого мы мотались друг к другу. Отец всеми силами противостоял моему роману с женатым мужчиной. Я врала напропалую о безопасной степени нашей близости и на пике пассионарной настырности достигала намеченной цели, то есть немедленной материализации Старчикова в любой точке соприкасающегося со мной пространства. Периодически у меня наступал, как говорил Гумилев-сын, пассионарный перегрев. При вспышке очередного озарения я заявляла, что мне нужно съездить в Брянск к приятелю на свадьбу. "Ты едешь в Харьков", -- констатировал отец. Тогда от действительно существовавшего приятеля приходила телеграмма с приглашением в Брянск, и я назло кондуктору дальнего следования летела в Харьков. Попутно у меня завелся поклонник-юрист с автомобилем и солидным доходом. Я уговорила его прийти ко мне домой и побеседовать с папой. Юрист явился, обаял папу и сказал, что приглашает меня на пару дней на Десну, на дачу к своим родителям. После его ухода отец долго курил на балконе. А потом выдал: "Ты едешь в Харьков". На вопрос, какую роль он отводит юристу в этом путешествии, отец ответил: "Ему ты сказала, что едешь в Москву в тайне от родителей поступать в Театральный". Именно так я юристу и говорила. В общем, пришлось Старчикову в тот раз самому приезжать в Киев. Людка к тому времени собралась замуж и, освежив в моей памяти, как Старчиков предлагал ей "это", все же смилостивилась и дала на пару часов ключи от квартиры жениха. На стене жениховской спальни висело ружье. После любовных утех довольный Старчиков сорвал оружие со стены и стал отплясывать в набедренной повязке индейский танец. Неожиданно ружье выстрелило. В стене образовалась на удивление большая дыра. К приходу Людки с женихом закамуфлировать дыру нам так и не удалось. В общем, наш опасный для жизни роман в конце концов завершился тем, что мне позвонила жена Старчикова. Она призналась, что давно уже в курсе моих прилетов в Харьков и налетов на ее спальню в то время, как она трудилась на производстве, и сообщила, что с этим подлецом она разводится. Тут же позвонил Старчиков и предложил мне руку и все, что осталось от сердца. Но я к тому времени уже почти вышла замуж за киевлянина. Старчикова я больше не видела. А с его женой познакомилась через год в харьковских лесах на туристском слете. Очень милая оказалась женщина... -- Знаешь почему я сейчас об этом вспомнила? -- спросила Люба у слушательницы. -- Потому что с тех самых пор меня преследуют междугородные и даже международные отношения с хронически несвободными мужчинами. Старчиков, встретившийся на старте моей жизни, определил ее сущностную траекторию. А нынче, я чую, в воздухе опять запахло "преферансом". Не ровен час, накаркаю себе крупный проигрыш. Не к добру мне припомнился город Харьков... Люба оказалась права. Ее интуиция часто бежала впереди паровоза, после чего очумевший паровоз сходил с лыжни. На Любином горизонте вскоре вновь замаячил некий персонаж с американским паспортом в широких штанинах. Когда-то он был ее соотечественником, но огни большого города Нью-Йорка засияли для него более мощно, чем Любины глаза. Он уже приезжал из заморских краев один раз. Именно из-за него Люба плюнула тогда на бракованную телесъемку, даже не подозревая, как обрадовалась этому межконтинентальному событию все предусмотревшая закадычная Людка. Новый американец был в тот "телезвездный" Любин период по-прежнему похож на капитана Грэя. Юджин Серофф, остававшийся для Любы Женькой Серым, вполне успешно бизнесменствовал. Он американизировался настолько, что Люба чувствовала себя рядом с ним барышней-крестьянкой из глухой тьмутаракани. Она опомнилась, только когда он прошептал ей на ухо: -- Ты еще не забыла свое тайное имя, Ассоль? -- По-моему, Любовь звучит не хуже. -- Согласен. Только отдает немного таблицей Менделеева и блоковским психозом. А ты как была Ассолью, так и осталась. -- Знаешь, Серый, без алых парусов что Ассоль, что фасоль -- один супчик... -- Паруса покрасим и надуем в следующий приезд. Клянусь честью капитана Грэя! И Женька улетел в свой Нью-Йорк, а Люба вылетела из телепередачи. Это было еще в прошлом тысячелетии. А в нынешнем Юджин Серофф неожиданно материализовался на Любином электронном адресе и сообщил, что бизнес-планы неуклонно влекут его в город Харьков, куда он и приглашает Ассоль прокатиться дня на два. Люба ответила кратко и внятно: "В Харьков не приеду. Там нет моря". И в тот же вечер выехала из Киева в указанном направлении. На его гостиничном столе плавал в пепельнице худосочный скособоченный кораблик с алыми парусами. Капитан Грэй с сигарой в зубах был похож на сухопутного генерала. -- Я так и знала, -- сказала Люба без малейшего удивления. -- Только наивная дура могла надеяться на алые паруса в натуральную величину, причем вдали от моря. -- Не прибедняйся! Ты никогда не была наивной! А тем более дурой!! Ты -- не Ассоль!!! Ты -- стерва!!!! Сильная, коварная и хрен знает куда зовущая... Он впервые назвал Любу стервой. Но в те времена, когда он звал ее Ассолью, в его голосе не проскальзывало и толики нынешнего восхищения. Бизнесмен Юджин постепенно взял себя в руки и глубокой ночью предложил закончить прения сторон. -- С утра я приглашаю тебя позавтракать вместе, а потом у нас остается еще целый день. Я сотворю все, что ты захочешь... -- Согласна, господин творец. Для начала сотвори на завтрак дары моря и легкую качку за бортом гостиницы. -- Стерва! -- опять с восхищением произнес Женька. -- С тобой невероятно интересно играть в азартные игры. Знал бы прикуп, жил бы с Любой. Ха-ха-ха! -- Только я уже давно не играю в преферанс. Меня к нему пристрастил в юные годы один харьковчанин. Добром это не кончилось... Ну что ж, до завтрака, мистер Грэй! А ранним утром Люба сбежала из гостиницы. Она заказала такси и вскоре увидела за окнами лимузин ненавистного алого цвета. Всю дорогу до Киева ее качало, как на палубе военного корабля в Мессинском проливе. Мобильный посылал сигналы SOS, но у Любы хватало сил только на то, чтобы спасать собственную душу. Она была в тот штормовой день кем угодно: ведьмой, русалкой, трубадуркой, только не Ассолью. На закате, расплачиваясь с водителем, Люба неожиданно расхохоталась сквозь слезы и, отчеканивая каждое слово, произнесла: -- Эту партию в преферанс я все-таки выиграла! И прикуп здесь не при чем! Ничего не ответил ей водитель, лишь включил зажигание, крутанул руль, и алое полыхание лимузина поглотила пучина дальней дороги. Саша Анчарова |
| « Пред. | След. » |
|---|
